?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Русская власть в европейском контексте (1462 - 1547). Часть 2
vol_majya
http://rueuro.ru/item/52-russkaya-vlast-v-evropejskom-kontekste-1462-1547-chast-2

Автор

Начать, очевидно, следует с Франции, ибо там в указанный период королевская власть была наиболее сильной. В частности, во время Столетней войны она получила возможность создать постоянную армию, содержавшуюся за счёт прямого налога-тальи (им облагалось в основном крестьянство). Людовика XI, хитрого и жестокого политика, при котором происходил решающий этап централизации страны, нередко сравнивают с правившим почти одновременно Иваном III. И впрямь, при сопоставлении двух этих монархов возникают иногда поразительные параллели.

Например, в 1477 г. во время войны с Бургундией Людовик повелел изгнать из только что захваченного города Арраса 12 тыс. человек и заменить их таким же количеством людей из других регионов Франции. Внешне это очень похоже на выводы из Новгорода, происходившие немногим позже. Но есть и серьёзные отличия, хорошо подчёркивающие московскую специфику. Во-первых, аррасские депортации производились в период войны, меж тем как выводы из Новгорода – в мирное время, через десять лет после его присоединения, и стали нарушением договора великого князя с новгородцами. Во-вторых, аррасский эксперимент полностью провалился. Вот что пишет современный биограф Людовика XI Жак Эрс: «...злосчастная попытка колонизации продлилась недолго. Уже в декабре 1482 года [т.е. ещё при жизни Людовика] беглецам, поселившимся в землях Максимилиана [эрцгерцога Австрии] и депортированным во французские города, разрешили вернуться. Многим из них вернули имущество... После смерти короля Людовика Карл VIII тотчас отпустил на все четыре стороны переселенцев, силой привезенных в Аррас, позволив им вернуться на родину или уехать в другие места, куда пожелают, “дабы жены и дети их могли лучше жить и снискать себе все насущное”»[1]. Возможно, по своей личной склонности к произволу Людовик не слишком отличался от Ивана, но социальные, политические, правовые и культурные особенности Франции не давали ему возможности развернуться.

Весьма интересно сравнить, как решался вопрос о передаче власти у французских Валуа и у московских Рюриковичей. В 1440 г. будущий Людовик XI, тогда наследник престола (дофин), становится одним из главных вождей феодального восстания против своего отца Карла VII. После подавления восстания Людовик почему-то не только не закован в кандалы, но получает в управление провинцию Дофинэ и продолжает конфликтовать с отцом. Затем он бежит в Бургундию, где ведёт себя как явный враг короля. У Карла к тому времени уже есть сын от второго брака (тоже Карл), но, странное дело, он не провозглашает его наследником и не лишает Людовика права на престол, хотя при этом панически боится, что тот может организовать его отравление. После кончины Карла VII мятежный дофин без проблем становится новым королём. И тут новая загадка, если смотреть на это дело с московской точки зрения: Людовик не трогает своего младшего брата, а напротив, даёт ему в наследственное владение герцогство Беррийское. Результаты этой вроде бы очевидной глупости сказываются уже через четыре года – Карл Беррийский делается одним из лидеров феодальной Лиги общественного блага, объявившей войну королю. Потом братья ещё не раз ссорились и мирились, но умер Карл Беррийский не «в железях». В правление сына Людовика Карла VIII его дальний родственник (и возможный претендент на престол) герцог Луи Орлеанский возглавил против королевской власти мятеж, потерпел поражение и угодил в темницу, но через три года его освободили. Когда бездетный Карл VIII преставился, Луи стал королём Франции Людовиком XII. У него никак не рождался наследник, но он в связи с этим не сажал в тюрьму своих племянников, один из которых (вовсе ему не симпатичный) стал потом королём Франциском I.

Вряд ли французские монархи были более гуманными людьми, чем их московские коллеги, но очевидно закон о престолонаследии, который с XIV века относился к числу основных законов королевства, что-то для них значил, равно как и для французского общества. Трон автоматически передавался старшему сыну монарха, в случае же пресечения правящей фамилии – старшему принцу крови, т.е. представителю той ветви дома Капетингов, которая ранее других взяла начало от королей. Французские юристы XV в. писали, что во Франции корона наследуется в силу права, и потому король не может ею свободно распоряжаться и передавать по своей воле, «король не может лишить наследства своего сына без причины справедливой, священной и разумной, а также и без суда; и необходимо, чтобы все это было совершено в присутствии представителей трех сословий королевства, самого короля и 12 пэров; необходимо, чтобы причина лишения сына наследства была им всем известна и перед ними или их депутатами изложена и чтобы выслушан был сын и проведен обычный судебный процесс»  (Ж. Жувенель дез Юрсен). Единственный прецедент лишения законного наследника короны – случай дофина Карла (будущего Карла VII), сына безумного Карла VI, произошедший во время Столетней войны. Пользуясь болезнью мужа, королева-регентша Изабелла через голову дофина передала престол своему внуку-младенцу – сыну английского короля Генриха V и её дочери Екатерины. Но «именно после этого прецедента право неотчуждаемости французской короны окончательно утвердилось, так что впоследствии попыток обойти права законного наследника больше не было».[2] Так же чётко во французском законодательстве был прописан институт регентства: в случае малолетства короля, от его имени правила либо королева-мать, либо старший принц крови; издаваемые от их имени акты имели ту же силу, что и подписанные королём.

Во Франции профессия юриста уже с XII столетия являлась уважаемой и востребованной, а к XV веку судейские (оффисье) стали весьма влиятельной социальной группой. Капетинги активно использовала её для борьбы с претензиями феодальной знати – юристы, опираясь на положения римского права, обосновывали суверенитет королевской власти. Но с другой стороны, правовая легитимация последней со временем начинает её же и ограничивать, монархи сами неожиданно стали попадать в юридические ловушки, расставленные для других. Так, Парижский Парламент (верховный суд Франции) был обязан регистрировать все королевские указы, и в случае несоответствия нового закона старым сообщать об этом королю, предлагая свои возражения или замечания (право ремонстрации). Впервые этим правом Парламент воспользовался в 1338 г. Но с XV века практика регистрации королевских актов, по словам российского специалиста по истории Парламента С.К. Цатуровой,  приобретает со стороны судейских «характер оппозиции»: конец столетия отмечен «постоянными конфликтами Людовика XI с верховными ведомствами [кроме парламента, это ещё и Счётная и Налоговая палата], отраженными в его обширной переписке. Лейтмотивом этих писем на протяжении долгого правления Людовика XI оставались приказы, просьбы и увещевания короля к верховным ведомствам утвердить и зарегистрировать его указы»[3].

При Карле VIII Парламент отказался одобрить намерение короля собрать в свою пользу десятину с французского духовенства, и королю пришлось отступить. Во время нахождения Франциска I в испанском плену в 1526 г. Парламент вёл себя как орган, исполняющий его обязанности, и даже вступил в конфликт с королевой-матерью. Король, вернувшись домой, немедленно отменил все парламентские постановления, подрывавшие полномочия регентши. Судейские подчинились, но сделали недвусмысленное заявление: «Мы хорошо знаем, что Вы выше законов и что никакая внешняя сила не может принудить Вас соблюдать законы и ордонансы, но мы полагаем, что Вы не должны желать всего, что в Вашей власти, но лишь того, что сообразно с разумом, благом и справедливостью, а это и есть юстиция». Французские мыслители XIV – XVI веков считали Парламент «уздой от тирании» и уподобляли его древнеримскому Сенату.

Таким образом, юристы, по сути, стали претендовать на роль особой судебной власти Франции, контролирующей законодательную деятельность короны. Положение парламентских судей было довольно устойчивым, их невозможно было лишить должностей, иначе как за какое-то тяжёлое преступление по приговору их же коллег. Уже с конца XV века судейские должности могли фактически покупаться и передаваться по наследству, что создавало определённую автономию оффисье от королевской власти. Кроме Парижского, в каждой провинции существовал свой парламент, который также имел право ремонстрации на местном уровне. Разумеется, когда монархам было очень нужно, они продавливали свои указы, ломая сопротивление судейских, но в общем Валуа стремились скорее к компромиссу, чем к конфликту с этой важной корпорацией, без которой управление королевством было немыслимым. «…Французское королевство… своим спокойствием… обязано бесчисленным законам, охраняющим безопасность всего народа от посягательств со стороны королей», - писал в начале XVI века Никколо Макиавелли. Излишне, наверное, напоминать, что юристов как таковых в России не было до середины XIX столетия.

Во Франции с XIV века, пусть и нерегулярно, созывалось сословно-представительное собрание – Генеральные штаты, с которыми монархи обсуждали важнейшие вопросы жизни страны. Реальная политическая их роль была невелика (хотя они и пытались её играть в периоды кризисов 1356 и 1413 гг.), но это был выборный орган, участие в котором приучало дворян, духовенство и горожан к участию в общественной жизни и к смелым политическим теориям. Например, на заседании Генеральных штатов в 1484 г. один из депутатов от дворянства мог произнести такую речь: «…короли изначально избирались суверенным народом… Каждый народ избирал короля для своей пользы, и короли, таким образом, существуют не для того, чтобы извлекать доходы из народа и обогащаться за его счет, а для того, чтобы, забыв о собственных интересах, обогащать народ и вести его от хорошего к лучшему. Если же они поступают иначе, то, значит, они тираны и дурные пастыри… Как могут льстецы относить суверенитет государю, если государь существует лишь благодаря народу?» Речь эта, по свидетельству современника, «была выслушана всем собранием очень благосклонно и с большим вниманием». И хотя как раз  с конца XV века значение Генеральных штатов резко падает, в ряде областей (Бретань, Бургундия, Лангедок, Прованс и др. – почти четверть Франции) не прекращали успешно действовать местные штаты, и значение их было весьма велико. Взносы в королевскую казну в «штатских» землях «определялись не одной лишь монаршей волей, а компромиссом между запросами короля и тем, что соглашались вотировать провинциальные собрания, которые потом сами и организовывали сбор налога»[4].

Французские монархи вынуждены были считаться и со знатью, хотя, конечно, её значение неумолимо падало. Макиавелли писал, что у французской аристократии «есть свои привилегии, на которые королю посягать небезопасно». Ещё при Людовике XI она могла оказывать ему вполне успешное вооружённое сопротивление и диктовать королю условия мира (упомянутое выше восстание Лиги общественного блага в 1465 г.) Принцы крови имели неоспоримое право заседать в Королевском совете, высшем органе управления государством, и нередко составляли там оппозицию тем или иным монаршим инициативам. Король не мог требовать от дворянина чего-либо, ущемляющего его честь и совесть. В статутах рыцарского ордена св. Михаила, основанного Людовиком XI в 1469 г., говорилось, что в случае войны короля с «естественными сеньорами» рыцарей последние могут воевать на стороне первых. Если король нарушал права рыцаря, тот имел право выйти из ордена и даже мог требовать суда и наказания короля. Военная служба, в связи с наличием в стране постоянной армии, не была для дворян обязательной.

Символическим выражением ответственности монархов перед их подданными были «клятва королевству» и «обещание церкви», которые приносились при коронации и миропомазании. Церкви обещалось сохранять в полной мере всю церковную юрисдикцию над клириками и мирянами и все личные и имущественные иммунитеты; королевству клялись в том, что «всеми силами пресечены будут всяческие несправедливости и хищения, во всех судебных решениях будут придерживаться милосердия и справедливости, дабы благой и милосердный Бог и меня и вас осенял своей любовью».

В области теории по вопросу о границах королевской власти мнения французских юристов разделились. Большинство, работавшее на монархов, доказывало, что юридически король ничем не ограничен, что он сам есть закон, пределы его власти полагает лишь Бог и Его заповеди. Принцип «что угодно государю, имеет силу закона» встречается во французских сборниках права и юридических трактатах с XIII века Меньшинство, напротив, подчёркивало зависимость короля от действующих законов: «Франция управляется монархической властью, но эта власть не абсолютна, она сама управляема определенными законами… Франция — это наследственная монархия, умеряемая законами». Но и те, и другие отличали «истинную» монархию, стремящуюся к справедливости и прислушивающуюся к «добрым советам» подданных, от тирании, руководствующейся лишь личным произволом правителя. Тираном становится тот, кто «управляет народом не по праву», тираны «всегда жаждут власти и, пренебрегая справедливостью, заботятся не о спокойствии подданных и какой-либо их пользе, а набираются сил и духа, чтобы задавить их тяжкой кабалой налогов и страхом», но «тот, кто не желает охранять справедливость, не достоин королевского сана».

Некоторые оппозиционные авторы напрямую оправдывали сопротивление тиранической власти: «…тогда лишь властям и государям надлежит повиноваться и страшиться их, когда полученной от Бога властью законно пользуются и должным порядком вершат справедливость… Разве не могут главные и старшие люди королевства, когда государство разорено и опустошено, ради общественного опасения объединиться воедино и заставить дурного правителя, чтобы после стольких зол он управлял законным порядком, в соответствии с божественными и человеческими законами, похвальными обычаями, пользуясь советом могущественных и мудрых людей?» (Т. Базен).

Французские юристы проводили чёткую границу между собственностью короля и собственностью его подданных. Ж. Жувенель дез Юрсен, обращаясь к Карлу VII разъяснял: «Что принадлежит мне, то не ваше... вы владеете своим доменом, а всякий другой — своим». Поэтому уплата налогов в общественном сознании воспринималась не как автоматическая обязанность подданных, а как «помощь», которую они оказывали своим правителям в трудную минуту. «Взимание налогов без согласия налогоплательщиков (согласие же можно получить, если просьба о помощи основана на праве) расценивалось как кража чужого имущества, деяние бесчестное и преступное»[5]. На практике, разумеется, короли такие «кражи» совершали нередко.

В отличие от Франции в Англии к XV веку не существовало закона о престолонаследии. В этом смысле она как будто напоминает Московское государство, но сходство это совершенно поверхностное. Де-факто в Москве порядок престолонаследия установился – от отца к старшему сыну, другое дело, что, как показывает история с возвышением и опалой Дмитрия Внука, самодержец мог распорядиться престолом по своей воле, которой ничто не препятствовало. В Англии же не было не только формального, но и фактического порядка престолонаследия, поскольку английская корона нередко была объектом борьбы различных сил. Таким образом, троном мог распорядиться не только король, но и его конкуренты – дьявольская разница! При этом каждый захват престола имел обязательное юридическое оформление.

Характерна речь, которую анонимный хронист вложил в уста архиепископа Кентерберийского на коронации Иоанна Безземельного (1199): «Пусть Ваша милость знает, что ни у кого нет права наследовать королевскую власть до тех пор, пока, призвав Святой Дух, он не будет избран благодаря превосходству его достоинств, подобно Саулу, которого Бог поставил над его народом, хотя он не был сыном короля и даже не принадлежал королевскому роду, и подобно Давиду, сыну Иессея, который наследовал ему, потому что первый был достоин королевского сана, а второй благодаря своей набожности и человечности. Таким образом, очевидно, что тот, кто выделяется во всем королевстве своими способностями, должен быть поставлен править всеми. Но если кто-то в семье покойного короля настолько превосходит других, его избрание должно быть одобрено всеми охотно и незамедлительно». Т.е. королевская власть в идеале должна принадлежать самому достойному человеку в королевстве – вполне демократический дискурс!

Устройство английского средневекового политикума (сильные монархи - сильные подданные) породила длительную традицию политических конфликтов/компромиссов. В результате одного из них родилась Великая хартия вольностей (1215), утверждавшая права и свободы баронов и горожан, в частности, там говорилось, что налоги «не должны  взиматься  в королевстве нашем иначе, как по общему совету королевства нашего», состоящего из «архиепископов,  епископов,  аббатов, графов и старших баронов». В результате другого – возник орган народного представительства, парламент (1265), ставший местом согласования интересов короны и сословий (дворянства, духовенства, горожан). С начала XIV века английские короли при коронации давали клятву хранить «законы и обычаи» страны.

Конечно же, не случайно, что первый европейский теоретик тираноборчества именно англичанин – Иоанн Солсберийский (XIII в.), писавший в своём «Поликратике»: «Убить тирана не просто правомерно, но правильно и справедливо. Ибо кто бы ни взял меч, должен от меча погибнуть... поэтому законно поднять оружие против того, кто обезоружил законы, сила общества должна яростно обрушиться на того, кто стремился уничтожить общественные силы». В XV веке юрист Джон Фортескьё в сочинении «Похвала законам Англии» одним из первых описал английскую монархию как результат общественного договора:  «...король Англии не может по своему произволу изменять законы своего королевства, потому что он господствует над своим народом не в силу одной лишь власти короля, но в силу власти политической... Король поставлен для охраны законов, а также жизни и имущества своих подданных, и власть, которую он имеет, получена им от народа, так  что он и не должен претендовать на какую-либо другую власть над своим народом».

Тираноборчество в средневековой Англии было не только теорией, но и практикой. Недаром французы считали, что англичане склонны «менять королей, когда им заблагорассудится». В 1327 г. был низложен король Эдуард II. «В длинном списке выдвинутых парламентом обвинений, зачитанных королю епископом Орлетоном 20 января в замке Кенилуэрт, на первом месте значилась неспособность Эдуарда к управлению государством. Королю также вменялось в вину, что он позволял править вместо себя другим лицам, причинявшим вред народу Англии и ее церкви… Многие подданные короля были несправедливо осуждены на смерть, заключение или изгнание. Нарушая коронационную клятву, в которой он обязался “осуществлять правосудие”, Эдуард следовал не истине, а собственной выгоде, позволяя так же поступать своим фаворитам. Последнее обвинение превращало низложение Эдуарда II в результат нарушения договора между ним и его подданными»[6].

В 1399 г. был свергнут король Ричард II. Специальная комиссия из представителей духовенства и юристов пришла к выводу, что «лжесвидетельства, святотатства, содомии, лишения имущества собственных подданных, обращения своих людей в рабство, неспособности к управлению, всего того, к чему король Ричард имел склонность, были достаточны... для его низложения». В ноябре 1461 г. парламент обвинил в государственной измене, узурпации короны и, как следствие этого, в нарушении божественного, человеческого и природного законов всех королей Ланкастерской династии — Генриха IV, Генриха V и Генриха VI. «Ради всеобщего благополучия и примирения всех англичан» «узурпатор» Генрих VI подлежал низложению. Позднее Ричард III, отстраняя от власти своих племянников, тоже опирался на специальный парламентский акт. Понятно, что в условиях войны Алой и Белой Розы указанные акты XV столетия во многом просто легитимировали право сильного, но характерно и то, что такая правовая легитимация была необходима.