?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Доктор Лиза и после смерти свидетельствует против укро-убийц детей на Донбассе
vol_majya

Из интервью Елизаветы Глинки Ксении Соколовой.

- Как получилось, что ты и твой фонд стали заниматься донецкими детьми?

- ...Еще в марте, в самом начале конфликта, до военных действий, я отправилась в Донецк с представителями Комитета солдатских матерей... Моя цель была попасть в больницы, узнать, достаточно ли они оснащены, чтобы оказывать первую помощь раненым. Спросить местных врачей, нужна ли помощь и какая.

Оказалось, что с лекарствами, перевязочным материалом и т. д. у них полный швах. Например, в областной больнице мне сказали, что у них нет противогангренозных сывороток, причем их нет уже двадцать лет.

Санитарки мне кричали: «У нас шприцев нет, понимаете? Больные покупают себе все, даже одноразовые пеленки и контейнеры для анализов! Вот до чего довели!» Я записала все их нужды, и мы вернулись в Москву. А буквально через несколько недель был захвачен донецкий аэропорт...

( Свернуть )

Из Донецка мне стали поступать списки раненых и больных детей, которые по договоренности отправлялись с родителями в Москву, на лечение, потом обратно домой. Работал алгоритм: я еду за детьми, привожу, их лечат в наших больницах. Тех, кого уже вылечили, я отвожу обратно, когда еду за следующей партией...

- Но эти дети являются гражданами Украины.

- Да, это так. Поэтому сирот я передаю украинцам - харьковской стороне. Всех сирот без исключения. В Москву я вывожу детей только в сопровождении одного или обоих (это редкость) родителей...

В Краматорске есть аэропорт, вокруг которого тогда шли ожесточенные бои. Там была страшная ситуация. Дом ребенка рядом с этим аэропортом. И дети с тяжелейшими диагнозами просто глохли от взрывов... В общем, я пошла на трехсторонние переговоры и сказала: я сама стану посредником, который вывезет с территории ДНР и передаст украинским официальным лицам детей. Мне сказали: ты сошла с ума, в Славянске идут чудовищные бои. Но по-другому детей вывезти было невозможно. Я сказала военным и тем и другим: я сумею договориться, все сделаю, вы только не стреляйте. В результате мы передали тридцать три ребенка-инвалида первой группы из детского дома Краматорска в четыре Дома ребенка в Харькове.

Детей я перевозила партиями, в течение двух суток.

- На чем ты вывозила детей?

- На машине «Скорой помощи». По пять - восемь детей за ходку. Я не взяла ни врача, ни помощника, был только шофер. Я понимала, чем мы рискуем. Дай бог здоровья шоферу, который сказал: я пошел на это только потому, что у меня самого дети. С этим шофером - его звали Толик - мы разговаривали только на пути обратно. Когда ехали с детьми, молчали.

Когда я из окна нашей «Скорой» увидела первые трупы, стала звонить и тем и другим. Я объясняла, что мы так не договаривались, мне обещали не стрелять. Я была такая наивная дурочка!..

«Чебурашка» против страха

- Как получилось, что вы сбились с пути?

- Мы возвращались обратно с последней ходки в первый день. Уже без детей. Было темно. Мы заблудились, заехали в лес. Вдруг я увидела сигнальные ракеты. Я говорю Толику: «Нас ждут. Газуй!» Толик газанул, и тут раздались выстрелы. Я кричу: «Ложись!» И мы легли друг на друга на переднем сиденье. Лежим, кругом темно, холод страшный. Вроде тихо, я даже к двери потянулась... Но тут они шмальнули так, что я ногой вышибла эту дверь! В машине зажегся свет. Я кричу: «Толик, вылезай!» Он спрашивает: «Зачем?!» Я говорю: «Потому что это гранатометы!» - я уже тогда по звуку научилась различать. «Толик, - говорю, - я хочу, чтобы нас с тобой хотя бы по моей туфле опознали, потому что если мы останемся в этом реанимобиле, от нас даже следов не найдут, по ДНК будут идентифицировать». И Толик наконец открыл дверь... Наверное, этим мы спасли себе жизни. Стрельба прекратилась, нас увидели, вышли военные, допросили, потом показали, куда ехать.

Толик уперся: «Завтра не поеду». Я говорю: «Толик, у нас еще шесть детей осталось»... И тут мы слышим дикий крик военных: «Стойте!» Толик тормозит. И тут перед нами стали скручивать растяжку. Военные забыли ее с дороги убрать перед нашей машиной...

- Как реагировали военные на блокпостах, которые вас досматривали, когда видели детей в машине?

- Некоторые досматривали грубо, другие относились к нам хорошо. Помню, одна девочка Надя очень хотела в туалет. Мне ее рекомендовали при передаче как тяжело умственно отсталую. Тогда, чтобы ее отвлечь, я говорю: «А давайте песни петь?» Почему-то я в первую ходку не сообразила, что пение детей отвлекает, а они потом прекрасно пели «Чебурашку», «Голубой вагон»... Нас остановили ополченцы на очередном блокпосту. Я говорю одному из них: «Извините, я не могу выйти из машины, вокруг дороги у вас все заминировано. Можно, девочка пописает?» Боец ошарашенно спросил: «Куда?!» Я говорю: «В коврик, я сама вылью, помою. Понимаете, она не писает в памперс». Надо было видеть его взгляд! А Надя моя надрывается: «Хочу писать, мама!» У них такой Дом ребенка, где всех женщин зовут мамами. А она самая дисциплинированная - в памперс ни-ни. Я сказала военному: «Отвернитесь». И Надя пописала в резиновый коврик... Ополченцу тому было лет пятьдесят. Он сказал: «Вы одевайте девочку, а коврик дайте мне, я вылью». А когда коврик возвращал, говорит: «Не уезжайте». Мы с Толиком напряглись. А он принес апельсинов, шоколадок - короче, всего, чего нельзя этим детям. Но он отдал все, что у них с товарищами было. Сказал: раздай, может, они покушают...

Ладошки, прижатые к стеклу

- Есть момент, о котором я никогда не говорила и который меня абсолютно поразил. Война разделяла семьи. В семье не всегда один ребенок. У меня были семьи, где еще трое или пятеро детей, которые оставались у бабушки, пока мать ехала с ребенком в Москву в моем вагоне на лечение. Меня потрясло то, как они прощались. Когда дети, которых я увожу с одним из родителей, садились в автобус, они не плакали. У меня дети плакали и даже орали только в моменты, когда видели оружие.

Прощаясь с родными, дети прикладывали ладошки к стеклам. А их отцы, бабушки, которые провожали, прижимали свои большие ладони к маленьким детским - только через стекло, с другой стороны. Они стояли, окружив грязный автобус, с прижатыми к стеклам руками, словно держали, не отпускали его. Эти люди знали, что, возможно, последний раз видят своих детей. И плакали - а я должна была не плакать одна. Автобус потом так и ехал - весь в следах ладоней на запыленных стеклах, словно в каких-то метках. Скажу честно, я многое видела в жизни и на этой войне, в том числе раненых детей, но страшнее этих «ладошек» не было ничего...

https://www.kp.ru/daily/26767.3/3797788/