Previous Entry Share Next Entry
Русская власть в европейском контексте (1462 - 1547). Часть 2 - 2
vol_majya

С конца XV века, после воцарения Тюдоров, королевская власть в Англии резко усилилась, но тем не менее была далека от абсолютной. Права на престол первого представителя новой династии Генриха VII оспаривались многочисленными конкурентами всё его правление, но важнее другое. Во-первых, у британских монархов не было постоянной армии. Во-вторых, они не могли вводить новые налоги без согласия парламента. Последний, в отличие от Генеральных штатов, собирался достаточно регулярно и кроме того имел право согласия на принятие новых законов и право импичмента в отношении королевских министров. Тюдоры сделали парламент более покорным и проводили многие свои решения «в обход»: не налог, а принудительный заём без возврата долга, не закон, а указ, получающий фактическую силу закона и т.д. И всё же сама процедура согласования всех этих «обходов» существенно отличалась от простого не обсуждаемого повеления.

Институт парламента не был поколеблен даже при пресловутом Генрихе VIII, памятном широкой публике казнями своих жён и канцлеров.  Все основные нововведения этого монарха с несомненно тираническими замашками, в том числе и реформа церкви, проходили через утверждение парламентом. Даже для того, чтобы перед смертью Генриха утвердить новый порядок престолонаследия, понадобилось специальное парламентское постановление.  Судьи в королевских судах, хоть и назначались монархом, но имели определённую самостоятельность и «не раз отказывались исполнять предписания о незаконных арестах или повеления, нарушавшие частные права», что «полагало некоторый предел правительственному произволу и сохраняло в народе уважение к судебной власти»[7].  Кроме коронных судей, были и местные выборные мировые судьи. С XII века в Англии действовал суд присяжных. Первый учебник для юристов был издан в конце того же столетия.

Английская аристократия – пэры, образовывавшие верхнюю палату парламента, находились в гораздо большей зависимости от королевской власти, чем французские герцоги и графы, в частности, они, подобно московским «княжатам», благодаря целенаправленной политике монархов, далеко не всегда владели теми землями, которые указывались в их титуле: «...в XVI веке граф Эссекс, например, не имел никакого отношения к землям графства Эссекс, а земли графа Оксфорда располагались где угодно, только не в Оксфордшире»[8]. Но всё же пэры обладали важными привилегиями: были подсудны только суду «равных», могли быть арестованы только за государственную измену или тяжкое уголовное преступление, были свободны от вызовов в суд, принесения судебной присяги, к ним не применяли пыток и позорных видов казни.

Поскольку тюдоровская бюрократия была крайне немногочисленна, власть в провинции (т.е. должности мировых судей и шерифов) реально принадлежала местному дворянству (джентри), с которым монархам тоже приходилось договариваться. Секуляризация церковных земель в этом смысле не усилила позиций королевской власти, ибо большинство последних оказалось в руках того же дворянства. Интересно, что мешало Генриху VIII найти этим землям применение, подобное тому, какое Иван III нашёл конфискованными землями новгородских бояр? Джентри не было служилым сословием, по большей мере занимаясь сельским хозяйством и коммерцией. Дворянином мог стать практически любой человек, обладающий доходом выше среднего. По словам юриста XVI века Томаса Смита, «тот, кто изучил где-либо законы королевства, кто учился в университетах, кто освоил свободные науки и, короче говоря, кто может жить праздно, не предаваясь ручной работе и будет при этом в состоянии иметь осанку, обязанности и вид джентльмена, того назовут мастером, так как это и есть звание, которое люди дают эсквайрам и другим джентльменам».

В 1469 г. наследники престолов Кастилии и Арагона – Изабелла и Фернандо сочетались браком. В 1474 г. между двумя королевствами была заключена уния, объединившая Кастилию, Арагон, Валенсию, Каталонию, Мальорку, Сардинию и Сицилию. В 1479 г. уния начинает реализовываться на практике. Именно с этого времени можно говорить (хотя и с оговорками) о единой Испании. Супруги-монархи всячески стремились укрепить свою власть в новом государстве, но историческое наследие как Арагона, так и Кастилии являлось серьёзной преградой для королевского абсолютизма. Могущественная знать была практически неподконтрольна короне, которая в борьбе с ней опиралась на союз с крупными городами. Союз этот закреплялся королевскими грамотами, даровавшими городам различные права и привилегии – фуэрос. В обоих королевствах с XII – XIII веков существовали органы сословного представительства – кортесы, где доминировали горожане. Кортесы принимали присягу короля, клявшегося, что он обязуется хранить верность народу, уважать привилегии и обычаи страны; утверждали наследника трона, решали вопросы престолонаследия в случае возникновения спорных ситуаций; с кортесами согласовывались налоги. Великолепно развитая правовая культура также препятствовала установлению монаршего самовластия. Уже с XIII века испанские юристы (в одном из старейших университетов Европы – Саламанкском – существовал юридический факультет) «отвергали право короля произвольно отбирать имущество у его подданных и проводили ясное различие между понятиями легитимного короля и тирана, именуя тиранами всех, незаконно захватывающих власть и ею злоупотребляющих»[9].

Совсем ещё недавно в Каталонии полыхало восстание, в котором приняли участие представители всех сословий, против власти Хуана II, отца Фернандо, присягу которому лидеры мятежников в 1462 г. объявили недействительной. Король, королева и все их приближенные были провозглашены врагами государства и подлежали изгнанию из пределов Каталонии, предлагалось даже установить в стране республику по образцу итальянских городов. Мир между монархом и его бунтующими подданными был заключён лишь в 1472 г., причём участники восстания получили полную амнистию. Практически одновременно против Энрике IV, старшего брата Изабеллы, подняли мятеж кастильские феодалы (гранды). К грандам присоединились и многие города (Бургос, Толедо, Вальядолид и др.) В 1465 г. мятежники объявили о низложении короля, устроив театрализованную детронизацию: на «трон» была посажена кукла со знаками королевской власти, похожая на Энрике, перед ней зачитали список претензий подданных, после чего сорвали с неё корону и сбросили с «трона». Только в 1468 г. противоборствующие стороны примирились.

Сразу же после заключения унии вспыхнул новый мятеж знати в Кастилии, поддержанный португальским королём. Супруги-монархи сумели его подавить и подписали ряд пактов-соглашений с наиболее могущественными грандами. Кастильская знать была вынуждена отказаться от претензий вмешиваться в управление королевством, но сохранила множество привилегий. Жизнь кастильских городов стали контролировать королевские чиновники. Позиции знати и городов в Арагоне были поколебленными в значительно меньшей степени, а тамошние кортесы сохранили гораздо большую политическую роль, чем кастильские. До централизации формально объединённого государства было ещё очень далеко, каждое королевство управлялось независимо от другого, кастильцы считались иностранцами на территории Арагон, и наоборот. После смерти Изабеллы в 1504 г. уния временно распалась, и кастильская аристократия вновь подняла голову, отказавшись признать королём Фернандо, который смог стать только регентом при своей дочери Хуане Безумной.

Вступление на престол Кастилии и Арагона сына Хуаны и Филиппа Габсбурга – Карла I, родившегося в воспитанного в Нидерландах и ставшего позднее ещё и императором Священной Римской империи Карлом V, обернулось новым столкновением власти и общества. Недовольство авторитарной политикой нового монарха, не столь уж часто бывавшего в Испании, и его фламандских советников, выбивавших из испанцев всё новые и новые налоги, вызвало в 1520 – 1522 гг. в Кастилии восстание комунерос, в котором участвовали представители всех сословий и которое «стало одним из крупнейших в истории Западной Европы»[10]. Восставшие образовали Хунту (союз) со своим войском и потребовали запрета на вывоз денег из страны, запрета занимать должности иностранцам, постоянного пребывания короля в стране, установления контроля над Королевским советом и королевскими доходами, расширения городского самоуправления и прав кортесов. Подавить восстание удалось с большим трудом. Некоторые требования комунерос Карл со временем всё-таки выполнил, например, стал назначать чиновниками в основном испанцев.

К середине XVI века власть испанских королей существенно выросла. Но тем не менее они продолжали утверждать законы и налоги на заседаниях кортесов и приносить им клятву. Кортесы стали, конечно, гораздо послушнее, но бывало, что попытки монархии ввести новый налог проваливались, благодаря их сопротивлению, как это было на сессии кастильских кортесов 1538 г. Власть на местах во многом оставалась в руках местных элит, особенно это касается Арагона. «Мы, столь же достойные, как и ты, клянемся тебе, равному нам, признавать тебя своим королем и верховным правителем при условии, что ты будешь соблюдать все наши свободы и законы, а если не будешь – то не будешь и королем» – так звучала присяга арагонских кортесов. Монархи могли быть привлечены к суду, подобно любому своему подданному. И не только теоретически. Потомки Христофора Колумба судились с испанской короной из-за нарушений последней ряда условий договора с их предком. Тяжба длилась десятки лет и закончилась мировой, по которой внуку Колумба выплатили денежную компенсацию и даровали герцогский титул с отрезком Панамского перешейка.

Необычайно многочисленное испанское дворянство (более 10 процентов населения!) пользовалось множеством привилегий. Гранды, например, имели право сидеть и не снимать шляпу в присутствии короля и называть себя его «братьями». Все дворяне (идальго и кабальеро) имели право на особый суд, их нельзя было подвергать телесным наказаниям и пыткам, военная служба к XVI в. для них стала «не обязанностью, а актом свободного выбора»[11].

Я подробно остановился на Франции, Англии и Испании, потому что именно в этих государствах в конце XV – начале XVI века власть монархов и централизация управления достигла наибольшего развития, естественно, что самодержавную Россию следует сопоставлять прежде всего с ними. Детальное сравнение с другими европейскими странами, мало что нам добавит, поэтому ограничимся самым беглым обзором.

Политическая система Португалии в главных чертах была схожа с испанской, в XV – XVI веках кортесы там собирались даже регулярнее – с периодичностью в 2-3 года.

Италия к середине XVI века являла собой картину слишком пёструю, чтобы её описать в двух словах. Юг (а также Милан) оказался под властью Испании. Испанские Габсбурги стремились поставить местную знать под свой контроль, но «это вызывало глубокое возмущение баронов, которые поднимали мятежи, выступали с жалобами, посылали протесты в Мадрид». В итоге феодалы сохранили «значительную часть публичной власти в своих владениях, доходов от осуществления прав юрисдикции и фискальных привилегий, не говоря уже о господстве над крестьянами. Иногда бароны даже обладали собственными вооруженными отрядами»[12]. В Папской области «борьба с феодальным сепаратизмом» также «не была доведена до конца (феодальные прерогативы на местах не были сколько-нибудь ограничены), о чем свидетельствуют повторяющиеся вспышки феодальных мятежей и междоусобиц»[13]. В некоторых северных герцогствах (Савойе, Ферраре, Мантуе) их правители, которых современники нередко величали «тиранами», значительно централизовали управление и поставили под контроль городские коммуны, но знать и там продолжала играть существенную роль, обладая множеством привилегий, в том числе гражданской и иногда даже уголовной юрисдикций на местах. Венеция и Генуя были торговыми, олигархическими республиками. Сохранила республиканский строй Лукка. Только в 1532 г. окончательно перестала быть республикой Флоренция, превратившаяся в герцогство Тосканское, в котором, как и в большинстве итальянских синьорий, сочеталась сильная княжеская власть и феодальные вольности.

Германия и Нидерланды представляли картину не менее пёструю – множество герцогств, графств, архиепископств, епископств, вольных городов… Все они входили в состав рыхлой Священной Римской империи, где действовала Золотая булла (1356), признававшая суверенитет вассалов выборного императора в их владениях. Целый ряд германских князей поддержал Мартина Лютера и лютеранскую реформацию, вопреки воле императора Карла V. С конца XV века главный орган представительства имперских сословий – рейхстаг получил законодательные функции, без его согласия император не мог начинать войну или заключать мир. В большинстве княжеств империи объявление войны и заключение союзов их правителями, а также введение новых налогов также совершалось только с санкции сословий – духовенства, дворянства и бюргеров, решавших эти вопросы на заседаниях местных ландтагов. Между князьями и сословиями случались и конфликты. Так, властолюбивый герцог Ульрих Вюртембергский в 1514 г. для уплаты своих личных долгов попытался ввести новые налоги в обход ландтага. Это вызвало народное восстание, и Ульрих был вынужден пойти на попятный и подписать с сословиями договор. Подданные согласились выплатить долги герцога, но тот взамен обязался никого не наказывать без суда, не устанавливать налогов и не объявлять войны без согласия ландтага. В договоре в том числе говорилось: «Все государи в начале своего правления должны давать обещание соблюдать вышеуказанные привилегии, данные герцогом Ульрихом; они дают земству письмо с печатью, в котором они обязуются своим княжеским достоинством соблюдать эти привилегии, и до этого земство не обязано допускать их [к власти] и оказывать им повиновение». Впоследствии Ульрих из ревности убил своего придворного, что вызвало всеобщее возмущение (его покинула даже собственная жена) и стало причиной его изгнания. Только через много лет он сумел вернуться к власти.

В королевстве Шотландия с XIV века действовал однопалатный парламент из представителей духовенства, дворянства и горожан. Со второй половины следующего столетия он стал представлять реальную оппозицию королевской власти, нередко поддерживая восстания баронов.

Швейцарский союз, образовавшийся ещё в конце XIII века из трёх кантонов, и с течением времени всё более расширявшийся (в 1513 г. их стало 13), состоял как из аристократических (Берн), так и демократических (Цюрих) республик.

Шведская Вольная грамота (1319) закрепила взаимные обязательства монарха и знати. В присяге короля говорилось: «Он должен любить бога и святую церковь, соблюдать ее права, так же как все королевские права, права государства и всего народа Швеции. Он должен соблюдать справедливость и правду, любить и охранять их и всякую несправедливость и неправду уничтожать, основываясь на праве и своей королевской власти. Он должен быть верен своему народу и не причинять никакого ущерба ни жизни, ни телу ни богатого, ни бедного, за исключением тех случаев, когда кто-либо законным образом уличен, как говорят закон и право государства; он ни в коем случае не должен отбирать у кого-либо его имущество, кроме случаев, когда это делается по закону или законному приговору, как уже было сказано. Он должен управлять своим государством — Швецией — и править вместе со своими соотечественниками, а не с чужеземцами, как это издавна гласят старый закон и право государства…». В 1397 – 1523 гг. Швеция находилась в унии с Данией под верховной властью датских королей, но сохраняла широкую автономию (Норвегия, также участвовавшая в этой унии, в XVI веке стала провинцией Дании). С 1435 г. в Швеции действовало сословно-представительное собрание – риксдаг, в котором участвовали не только знать, духовенство и горожане, но и крестьяне. Основатель шведской национальной династии Ваза (Васа) Густав I в 1540-х гг. значительно расширил пределы королевской власти и установил в стране наследственную монархию (до этого она была выборная), но то и дело был вынужден был иметь дело с дворянскими и крестьянскими восстаниями и вступать в переговоры с мятежниками. Ни одна война не могла быть объявлена и ни один мир не мог быть заключен иначе, как с согласия риксдага.

В Дании с переменным успехом шла борьба за преобладание между выборными королями и знатью. В 1523 г. дворяне, горожане и крестьяне свергли авторитарного Кристиана II. В 1536 г. король Кристиан III добился отмены права дворянства поднимать восстание против королевской власти. Отныне государь мог сам избирать наследника при жизни, но всё равно датская корона автоматически не переходила по наследству. Роль дворянства в управлении страной оставалась исключительно большой (некоторые историки даже называют период с 1536 по 1660 г. «дворяновластием»), вторым столпом центральной политической власти, наряду с королем, являлся аристократический государственный совет. Он официально избирал короля, вводил налоги, принимал участие в обсуждении вопросов войны и мира; совместно с королём совет образовывал верховный суд страны. Существовал в Дании и парламент – ригсдаг, но собирался редко.

В 1222 г. король Венгрии Андраш II под давлением знати был вынужден издать Золотую буллу, в которой утверждалось право баронов и прелатов на вооружённое сопротивление королевской власти, в случае, если она нарушит их права и свободы. Право это официально действовало до 1687 г. С 1437 г. в Венгрии действовал сословно-представительный орган – ежегодные Государственные собрания, в котором заседали представители высшей аристократии, дворянства, духовенства, а с 1445 г. и горожан. Государственные собрания утверждали законы, вотировали налоги, избирали королей. Сословно-представительная монархия существовала и в Чехии. Сейм, где заседали паны (высшая аристократия), дворяне (шляхта) и горожане, собирался ежегодно, а иногда и чаще. С ним короли обсуждали все важнейшие вопросы жизни государства, прежде всего введение налогов. Юридически король полностью зависел от сословий. В 1526 г. королём Венгрии и Чехии стал правитель Австрии Фердинанд Габсбург, который предпринял серьёзные усилия для усиления своей власти в обоих королевствах.  «Но все же принципы дуалистического управления… остались неприкосновенными. Фердинанд заставил оппозицию перейти в оборону, но не ослабил противоречий между сословиями, с одной стороны, и королевской властью – с другой»[14].

В Польше с конца XV – начала XVI века складывается политическая модель «шляхетской демократии», где королевская власть настолько слаба, что современные историки даже величают её «аномалией… на европейском фоне»[15]. Король не мог созвать шляхетское ополчение, принять новые законы, ввести новые пошлины и налоги без согласия вального (общепольского) сейма, на котором заседали только представители дворянства (шляхты). На местах власть принадлежала провинциальным шляхетским собраниям (сеймикам). Шляхта получила привилегии, «какими не обладало дворянство ни одной другой страны»[16]:  она освобождалась от каких бы то ни было материальных обязательств в отношении государства (за исключением выплаты небольшого налога на землю); гарантировалась неприкосновенность имущества и личности шляхтича; шляхта имела монопольное право владеть землей и занимать государственные и церковные должности и т.д.

В ближайшем соседе России – Великом княжестве Литовском, находившемся в унии с Польшей и почти на девять десятых состоявшем из западнорусских земель, сильная великокняжеская власть сочеталась с федеративным устройством страны. Каждая земля имела внутреннюю автономию, закрепляемую специальным великокняжеским «привилеем» с набором нерушимых прав: только местная аристократией могла «держать волости и городки»; великий князь обязывался безвинно не отнимать ни у кого имений и не вызывать никого на суд за пределы земли; военнослужащие землевладельцы каждой области составляли особые ополчения со своими особыми полками под руководством местных воевод и т.д. Среди прочего важно отметить обещание не принуждать местных жителей к переселению в какой-либо другой регион страны. В Литовском статуте 1529 г. великий князь обязался «сохранить за всей шляхтой, княжатами, панами хоруговными и всеми простыми боярами, мещанами и их людьми свободы и вольности, данные им как нашими предками, так и нами».

Южнославянские земли в рассматриваемый период находились под властью Османской империи, но накануне падения независимости и в Сербии, и в Болгарии мы видим сильную земельную аристократию, с которой с трудом справляются монархи. Могущественное боярство, перманентно конфликтующее с сюзеренами, характерно и для вассальных Турции княжеств Валахии и Молдовы.

Итак, мы обозрели всю Европу и не увидели там ничего, хотя бы отдалённо напоминающего московское самодержавие. Если обобщить приведённый выше материал, то можно заметить, что практически во всех европейских странах (за исключением немногочисленных республик) есть две политические силы – монархия и сословия. Отношения между ними противоречивы – они и сотрудничают, и борются друг с другом. Но борьба не отменяет сотрудничества -- даже если одна из сторон одерживает верх, она не уничтожает противника как институт. На место свергнутых и убитых королей приходят другие, у поверженных сословий урезаются, но не отменяются вовсе их вольности, которые победители клянутся соблюдать. Тренд конца XV – первой половины XVI века очевиден – мяч на стороне монархии, в большей части Европы идёт резкое возрастание власти суверенов и отступление сословий. Но определённый уровень прав и свобод сохраняется, действуют – пусть со сбоями – институты и законы, гарантирующие эти права и свободы. Развивается правовая мысль, акцентирующая идею, что «истинная» монархия – не тирания, не произвол, что монарх не должен посягать на частные права подданных, что тирану можно и должно сопротивляться. И это говорит о жизненности европейской общественной самоорганизации, исторически сложившейся в условиях феодализма. Классик американской исторической социологии Баррингтон Мур указывает следующие элементы западного феодализма, которые, отличали «его от других обществ в благоприятную для демократии сторону»: «постепенный рост иммунитета отдельных групп и персон от власти правителя», «концепция права на сопротивление несправедливой власти», «концепция договора как общего дела, свободно предпринимаемого свободными личностями, выведенная из феодальных отношений вассальной зависимости»[17].

Американский историк-русист Нэнси Коллман, активно настаивающая на сходстве политико-правовых институтов России и Европы раннего Нового времени, тем не менее вынуждена признать и коренную между ними разницу: «Централизующимся государствам Европы приходилось иметь дело с устоявшимися социальными группами и основаниями для солидарности: аристократией, дворянством, гильдиями, сильными региональными обычаями – и вследствие этого действовать с определенными ограничениями, чтобы отвечать местным интересам… Русские цари осуществили централизацию, пожалуй, даже более успешно, чем другие европейские правители, за счет того, что им не противостояли укорененные на местах группы, такие как дворянские корпорации»[18]. Собственно сословий в европейском смысле слова – самоуправляющихся корпораций с набором прав и обязанностей – в России конца XV – начала XVI в. мы не видим. В Московском государстве только одна политическая сила – великокняжеская власть, которой ничто не противостоит, которая не перед кем не отчитывается, которая никому не клянётся хоть что-то соблюдать. Но как могла родиться в Европе такая аномалия, куда более удивительная, чем польская? 


?

Log in

No account? Create an account